Главная / Звезды о недвижимости / Артемий Троицкий: «Рожденный в СССР»
 

Артемий Троицкий: «Рожденный в СССР»

Артемий Троицкий: «Рожденный в СССР»

- Артемий, Вы родом из Ярославля, то есть из провинции…


— Родиться в такой провинции — большая удача. Я очень рад данному обстоятельству, потому что очень люблю этот город, гораздо больше, чем Москву.



— За что?


— Ярославль — настоящий русский город — красивый, исторический, роскошный. Это олицетворение истинной России. А Москва — постмодернистская помойка. Кстати, Ярославль старше Москвы на 150 лет. Я в Ярославле родился, но мои родители к тому времени уже жили в Москве. Мой папа — москвич, мама — уроженка Ярославля. А родился я там потому, что у родителей мамы была большая роскошная квартира, а в Москве они жили в одной комнате в коммуналке, поэтому решили, что лучше бы мне появиться на свет в более комфортных условиях. Но в Ярославле я прожил буквально три-четыре месяца, после чего меня забрали в этот поганый мегаполис. И с тех пор я в основном тут и живу.


 


— Вы сказали, что Ярославль любите больше, чем Москву. Но ведь Вы там прожили всего несколько месяцев. Навещаете свою родину?


— Да, я часто бываю в Ярославле. Мне там очень нравится. Во-первых, у меня там есть родственники — тетя, двоюродный брат. Во-вторых, остались хорошие друзья, знакомые. Но главное — мне там просто очень нравится бывать. Я люблю это город. И надеюсь, что вскоре мы с одним моим московским другом реализуем наш грандиозный план, который сейчас затеваем — хотим открыть в Ярославле культурный центр под названием «Побег из Москвы», где появятся концертный зал и галерея. Планируем там представлять наших московских друзей — музыкантов, художников и т.д. Думаю, ярославцам будет интересно.



— Это своеобразная дань родному городу?


— На самом деле, дело совсем не в том, что Ярославль — моя родина. Я думаю, что если бы я родился в Челябинске, то вряд ли у меня возникло бы такое же желание. Просто в данном случае все удачно совпало: это и моя малая родина, и в то ж время потрясающий город, в котором очень приятно находиться.



— А вообще Вы часто бываете в провинции? Какие чувства чаще всего Вас там посещают: умиления или раздражения?


— Я очень люблю русскую провинцию и отношусь к ней гораздо теплее, чем к Москве и Петербургу. Чувство умиления, комфорта, сочувствия возникают у меня гораздо чаще, чем мысли типа «как тут все убого и скудно» или «как тут вообще люди живут». Я всегда придерживался точки зрения, что жить можно где угодно, независимо от условий. Если у человека достаточно ума, фантазии и творческих сил, он сделает свою жизнь максимально интересной в любой обстановке.

  

 

— Какие воспоминания остались от родительского дома?

 
— В Москве мы жили сначала в Ермолаевском переулке, на Патриарших прудах. Ту квартиру я вообще не помню, так как был слишком маленький. А потом мы переехали в Измайлово, на 9-ую Парковую улицу, в сталинский дом, где рядом с нашей квартирой находилась квартира бабушки с дедушкой со стороны отца. И я жил на два дома. Это были очень типичные советские интеллигентские квартиры, плотно заставленные книгами и очень уютные. Мои родители были историками, а бабушка и дедушка — юристами.


Затем мы переехали в Чехословакию, когда мне было восемь лет. В Праге мои родители получили работу в редакции международного журнала «Проблемы мира и социализма». Там мы прожили пять лет с — 1963 по 1968 годы.



— Как повлияла на Вашу судьбу жизнь в Чехословакии?


— Да, в отличие от проживания в Измайлово, жизнь в Чехословакии произвела на меня очень сильное впечатление, тем более, что это были годы моего становления и формирования. Во-первых, Прага — красивейший город, что само по себе здорово. Во-вторых, мы поселились в международном квартале, где нашими соседями являлись в основном иностранцы (в Москве тоже есть такие дома, где живут дипломаты, иностранные бизнесмены, журналисты). Вот и мы жили в таком же сообществе. Это было очень интересно. Наверное, с тех пор я и стал себя ощущать в большей степени гражданином мира, нежели каким-то локальным парнем. Поэтому возвращение в Москву стало для меня большим шоком, и первые год-полтора пребывания в Москве я находился в серьезной депрессии. К тому же именно там, в Чехословакии, я напитался новой музыкой — рок-н-ролом, роком, что впоследствии и стало моей профессией…



— Я как раз хотела спросить — откуда же в семье историков и юристов появился такой бунтарский дух?


— Да, мои родители никогда не питали к музыке большой слабости. Они ее, естественно, слушали. Но мама и папа любили классику, французский шансон, типа Эдит Пиаф, а моя музыка им совершенно не нравилась. Так что я жил своей сепаратной культурной жизнью.



— Домашний быт, родительский уклад, семейные традиции оставили какой-то след в Вашей жизни?


— Нет, я всегда жил сам по себе. Родители на меня, конечно, оказывали влияние, особенно отец, который был очень мощным авторитетом и известным в своей сфере человеком. Но с точки зрения быта, культурной жизни я всегда четко гнул свою линию.



— А в чем выражалась «своя линия»?


— Образ жизни, круг друзей, художественно-эстетические предпочтения у меня всегда были своими собственными.



— Наверняка у Вас была своя комната, обклеенная афишами, и в ней обязательно стояли большие колонки…


— Абсолютно точно! Когда мы вернулись из Праги, родители купили трехкомнатную кооперативную квартиру на юго-западе в районе метро Профсоюзная, и мне выделили свою комнату. Она всегда очень сильно отличалась от остальных. В квартире все было, как обычно — стенка, мягкая мебель, очень много книжных шкафов… А в моей комнате — сплошные виниловые пластинки, аппаратура, здоровые колонки и действительно все стены от пола до потолка обклеены постерами, афишами, фотографиями. В общем, у меня была довольно веселая музыкальная комната.



— Долго ли жили под родительским кровом?


— После того, как в 1972 году я поступил в институт, фактически моя нить с родителями оборвалась. Они очень хотели, чтобы я поступил в высшее учебное заведение и не загремел в армию, и в этом смысле наши желания совпадали. Пока я учился в школе и готовился к поступлению, у нас еще оставалась какая-то общая жизнь. Но когда я поступил в Московский экономико-статистический институт на факультет экономической кибернетики, то зажил автономной жизнью.



— Почему сын гуманитариев выбрал точные науки?


— Так получилось. Отчасти это связано с тем, что мои родители не любили советскую власть, хотя оба были членами КПСС. И они хотели, чтобы я получил нормальное образование, а не гуманитарное: по их мнению (и я с ним согласен), в Советском Союзе быть журналистом или историком — это проституция. Надо все время «колебаться» вместе с линией партии. И они, отдавая себе отчет в том, что я — человек гуманитарного склада, сказали, что если захочешь заниматься музыкой или писать, ты всегда это можешь сделать, но пусть у тебя будет нормальная непозорная профессия — точные науки. Я прикинул и решил, что они правы. Мое образование мне почти не пригодилось, но жизнь моя все равно сложилась так, как я хотел.






— Вы сказали, что с поступлением в институт зажили своей жизни. В чем это выражалось?


— Жил я по-прежнему с родителями, но уже тогда стал очень много путешествовать. Часто ездил автостопом, хипповал, проводил много времени на даче. И очень плохо учился, почти не ходил в институт, считался нерадивым студентом. При этом жизнь моя проходила очень бурно и интересно. У меня было множество друзей среди альтернативной советской молодежи. Я принимал активное участие в тогдашней хиппово-музыкальной жизни. Я думаю, что застал лучшее времечко — самое начало 1970-х годов, очень веселенькое. И я рад, что потратил его не зря. Не убивал время на освоение ненужных знаний, а занимался самообразованием в московской центровой тусовке.



— Когда Вы обзавелись собственным жильем?


— Жизнь моя была кочевой. Иногда я жил на территории своих подруг и жен. Но в конце 1980-х годов, когда мои родители развелись, папа оставил нам трехкомнатную квартиру и мы с мамой разменяли ее на две однокомнатные в том же доме, что было очень удобно. Так у меня появилась собственная однокомнатная квартира, в которой я поселился со второй женой, модным критиком и манекенщицей. Это была первая в моей жизни дизайнерская квартира, но при этом она оказалась не самой интересной. В начале 1990-х мы ее продали, то есть она просуществовала всего года два. Продали, потому что тогда уже появилась возможность продавать и покупать то, что нравится.


У меня по тем временам появились первые серьезные деньги (на Западе стали выходить мои книги), а недвижимость стоила очень дешево. И я купил здоровенную трехкомнатную квартиру на Таганке в одном доме с Филиппом Киркоровым. Как сейчас помню, она стоила $18 тысяч, это было в 1990 году. В той квартире мы сделали очень интересный ремонт. Мебель изготовили на заказ, при этом она вся была стеклянная — шкафы, столы… Хай-тек в чистом виде — стекло и металл. Смотрелось очень эффектно. Люди приходили и рассматривали нашу квартиру, как какую-то музейную экспозицию. Но, надо сказать, что мне такая обстановка нравилась лишь теоретически, фактически я чувствовал себя там неуютно. Ощущения от квартиры — как от какого-то технократического офиса, нежели от теплого жилого места. Хотя я и был инициатором такого ремонта. Жена в то время больше времени проводила в Лондоне. А я жил и работал в Москве, являлся главным редактором музыкальных программ российского телевидения. Но потом мы развелись, и я оставил ей эту квартиру с чувством облегчения. И счастлив, что оттуда уехал. Жить в центре — грязь, вонь, машины, с собаками гулять негде.


В 1995 году я купил новую квартиру, примерно такую же — трешку в сталинском доме на Университетском проспекте. Она у меня есть и сейчас. Ленинский — совсем другое дело, такая дальняя окраина центра. Зеленый, продуваемый и возвышенный во всех смыслах район. Речка, парки, прудики, дворцы, пионеры… Эта квартира получилась уже более соответствующей моим представлениям о домашнем очаге, более уютная. Там уже мы поставили деревянную мебель, кожаные диваны, повестили много картин и пр. До некоторой степени она похожа на мой загородный дом. И в ней я абсолютно счастлив. Для меня это лучшее место в Москве.



— При обустройстве жилья от чего Вы отталкиваетесь? Что для Вас главное?


— Могу сказать, что бренды-производители меня совершенно не интересуют, тут у меня нулевая степень привязанности. Что касается чисто утилитарного удобства, то оно важно, но все-таки это приоритет №2. Приоритет №1 — чтобы жилье выглядело забавно и прикольно. Нравится, чтобы дома было уютно, но еще более важно, чтобы было весело и красиво.



— Приглашали дизайнеров?


— Я с дизайнерами никогда не общался и не собираюсь, не вижу в этом никакого смысла. Я вообще считаю, что дизайнеров нанимают те, у кого нет собственной фантазии или вкуса. Их нанимают от той или иной разновидности ущербности. Дизайнеры нужны лишь тем, у кого нет намека на собственное видение.





— А с риелторами приходилось сталкиваться? 


— Да, приходилось.



— И каким был этот опыт?


— В принципе, положительный. Я с ними общался, когда покупал квартиры — на Таганке, Университетском проспекте. И думаю, что от них, в отличие от дизайнеров, польза есть, потому что риелторы обладают какими-то знаниями в области недвижимости, той же базой объектов. Хотя сейчас, когда есть интернет, по-моему любой человек способен самостоятельно найти себе объект. Может быть, в данном смысле от риелторов уже особой пользы нет. Я это говорю не к тому, что тогда риелторы были лучше, а сейчас хуже. Просто когда появился интернет, у риелторов пропала монополия на информацию.



— У Вас в доме очень много картин. Это Ваше хобби?


— Да, я люблю картины. Можно даже сказать, что я их собираю. У меня их действительно много и все они довольно забавные.


— Как давно начали собирать картины? И по какому принципу Вы их коллекционируете?


— Какое-то количество картин у меня появилось довольно давно — еще с 80-х годов. Дело в том, что я дружил со многими художниками — московскими и питерскими, все они в основном «хулиганских» направлений. Время от времени они мне дарили свои картины или я сам покупал их за бесценок. Был такой исторический период в моей жизни, когда у меня водилось много денег, а у друзей их было мало. Соответственно, они у меня периодически «стреляли». При этом нет более верного способа поссориться с человеком, чем дать ему взаймы — ведь берешь чужие и на время, а отдавать надо свои и навсегда! Иногда выцарапать из заемщиков долг очень сложно. Поэтому вместо того, чтобы одалживать 100 долларов, я говорил: «Вот тебе деньги, возвращать не надо. Давай-ка я лучше у тебя что-нибудь прихвачу». - «Да бери что хочешь, забирай хоть всё!» — отвечали они. Вот тогда надо было уносить всё, потому что если в середине 80-х эти картины действительно ничего не стоили, то сейчас почти все их авторы стали современными классиками и их работы оцениваются в десятки и сотни тысяч в иностранной валюте.


Потом я стал довольно часто покупать живопись во время поездок за границу. Я регулярно езжу в Америку — читать лекции. Там много разных частных галерей, где я всегда приобретаю что-то новенькое. При этом денег на картины трачу немного: именитые художники мне просто не по карману. Вот так, совершенно спонтанным образом моя коллекция и стала расти. Более того — поскольку у нас в России не у многих публичных людей имеются собрания произведений искусства, ко мне стали обращаться с предложениями проводить выставки. У меня их было уже довольно много — в Москве, Питере, Таллине, Вильнюсе, Риге, Владивостоке, Хельсинки… Такое вот хобби — довольно симпатичное, на мой взгляд.


— Какой должна быть картина, чтобы Вы ее купили?


— Прикольной. Меня совершенно не интересует, кто автор или какова ценность картины с точки зрения ее дальнейшей перепродажи. Но для меня очень важно то, чтобы она мне нравилась. Как видите, у меня в коллекции присутствуют разные стили и манеры. Кроме того, в последнее время я много думаю о детях. Мне важно, чтобы картины нравились и моим детям, поэтому у меня довольно много смешных или страшных сюжетов — главное, чтобы они вызывали эмоции. К картинам я отношусь очень трепетно. Они греют мне душу. Для меня картины — полуодушевленные объекты, я не могу сказать, что это вещь. Они — что-то среднее между культтоваром и твоим другом. А друзей не продают. Изредка их еще можно обменять на другого друга, получше (смеётся). Это я иногда делаю. Но я не продал еще ни одной картины за все время, и хотел бы их завещать свои детям.


— Кроме картин Вы, скорее всего, собираете музыкальные диски? Наверняка у Вас осталась и юношеская коллекция винила?


— Далеко не целиком, но часть сохранилась. Есть у меня и «вертушка», так что иногда я слушаю виниловые пластинки, но очень редко. В силу всяких моих профессиональных обязанностей мне нужно слушать очень много музыки. И в этом смысле, конечно, диски гораздо удобнее, чем виниловые пластинки. Дело в том, что пластинки требуют к себе очень бережного и неспешного отношения — взял, открыл, сдул пылинки, поставил на проигрыватель... Прослушивание музыки на виниле не терпит суеты. Я себе этого просто не могу позволить, поэтому виниловые пластинки слушаю очень редко. Хотя у меня их довольно много — пара тысяч. Зато дисков — около 30 000, они заполонили мою квартиру, и постепенно выживают меня из дому. Думаю, что вскоре передам их какому-нибудь фонду или музею — дай бог их там кто-нибудь каталогизирует, и пусть люди туда приходят, как в библиотеку, слушают музыку, а я вздохну с облегчением, поскольку в квартире станет намного больше места.



— Вы сказали, что в Чехословакии впервые ощутили себя человеком мира, космополитом. Есть ли место на земле, которое создано специально для Вас?


— У меня вообще нет желания жить в каком-то одном месте. Мне нравится вести кочевой образ жизни. Если бы я мог построить свой быт в точном соответствии со своими идеальными устремлениями, то жил бы на яхте и путешествовал из страны в страну. Уверен, это пришлось бы мне по душе. Но такой образ жизни, к сожалению, требует затрат, не соответствующих моим возможностям.


 

— Что для Вас значит отдых?


— На этот вопрос я могу ответить, как в известном анекдоте — а я и не напрягаюсь. То есть вся моя жизнь — это сплошной отдых. Я очень не люблю постоянную работу с ежедневным присутствием и отсидкой в офисе. В некоторые периоды моей жизни была такого рода работа, и я ею очень тяготился. Сейчас я много пишу, делаю теле- и радиопередачи, преподаю в МГУ. Но все это происходит в свободном режиме. Поэтому я очень редко испытываю какую-то потребность в отдыхе. Для меня отдых означает, во-первых, жить в спокойном месте с чистым воздухом. А во-вторых, периодически менять род занятий. Надоело писать книги — стал делать радиопередачи. Надоели радиопередачи — делаю телепередачи. Устал от телепередач — взял и написал статью какую-нибудь.



— Какое место занимает в Вашей жизни дом?


— Ничего особенного — это просто место, где ты живешь. Ни больше и не меньше. Никаких пафосных соображений у меня на данный счет нет, я такими сантиментами не страдаю. Но поскольку ты живешь в доме, а качество жизни, я думаю, для всякого человека очень важно, поэтому я ценю комфорт.




Беседовала Алена Дымова