Главная / Звезды о недвижимости / Михаил Турецкий: «Моя жизнь – это движение»
 

Михаил Турецкий: «Моя жизнь – это движение»

Михаил Турецкий: «Моя жизнь – это движение»


– Михаил, какие воспоминания у Вас остались от родительского дома?


– Скромные. Город Москва, станция метро «Белорусская», Лесная улица. Когда я родился, отцу было 50, матери – 40. У меня был старший брат – 15 лет. Все мы ютились в одной комнате четырехкомнатной коммуналки с шестиметровой кухней. Комнату разделял славянский шкаф, с одной стороны от него спали родители, а с другой – мы с братом. Так мы жили лет шесть, пока в этой же коммуналке не получили вторую комнату, потом еще одну. Через какое-то время вся квартира досталась нам, но она была небольшой, метров 70. Более того, одну комнату вообще признали аварийной, к нам все время приходила комиссия, и создавалось ощущение, что наш дом вот-вот снесут. Поэтому при первой же возможности родители поменяли коммуналку на двухкомнатную квартиру у метро «Динамо». В тот момент я учился в хоровом училище, мне было лет 15.


– 15 лет коммунальной жизни, наверное, оставили неизгладимые впечатления…

– Жизнь в московской коммуналке я прочувствовал до мозга костей – со всеми ее особенностями, типажами, характерами. Были там и старая дева, и машинист пенсионного возраста, который надевал на пижаму орден трудового красного знамени и все время «лаялся» с моей мамой на предмет ее национальной принадлежности. Жаловался, что он, старый большевик, вынужден жить с сионистами в одной квартире. Это были 1970-е годы, когда люди негативно относились к евреям.

Еще я помню, как восхищался мамой, которая умудрялась на шестиметровой кухне вместе с еще тремя хозяйками приготовить завтрак, обед и ужин, собрать отца на работу, навести порядок. Она всегда за всех мыла полы, любила чистоту, в то время как соседи были не слишком чистоплотными. А мама говорила: «Я в грязи жить не могу». И квартира у нас всегда сверкала чистотой. Ложилась она в час ночи и вставала в пять утра. При этом воспитывала разновозрастных детей и еще работала в детском саду.

Отец мне рассказывал, что когда они познакомились с мамой в Белоруссии, он пришел к ней домой. Хатка была бедняцкая, но очень чистая, и он сразу понял, что хочет жениться. Ей было 17 лет и у нее были горящие глаза. Я с детства видел, что как бы тяжело нам не приходилось, у нас в семье царило согласие. Редко слышал, чтобы родители повышали друг на друга голос. Мама могла еще папу поругать, но чтобы папа сказал грубое слово маме – такого не было.





– То есть проблем в семье не возникало? 

– Только одна. Я учился в хоровом училище имени Свешникова – это очень серьезный музыкальный колледж, лучший в России, куда был очень большой конкурс. Я поступил туда не с первого, а с пятого класса, поэтому мне пришлось догонять однокурсников, а значит – много заниматься. А в коммуналке это невозможно. Я не мог играть на пианино, хотя оно у нас и стояло в 14-метровой комнате, но соседи этого выдержать не могли. Так вот, мне приходилось вставать в 5.45 утра, ехать на метро до «Краснопресненской», где находилось училище. К 6 утра, когда оно открывалось, я туда приезжал. Все занятия начинались с 9.00, а я брал ключ от класса и занимался с 6.00 до 8.30, потому что дома делать этого не мог.

Однажды отец мне рассказал, что его двоюродный брат Рудольф Баршай, знаменитый музыкант и альтист с мировым именем, для того чтобы добиться высокого мастерства, занимался всегда и везде. Приезжал на дачу к родственникам, заходил в общественный туалет, потому что это было единственное место, где не слышно скрипку, и играл на ней с 5 до 8 утра каждый день. Так закалялась сталь, говорил мне папа. Хочешь кем-то стать, вставай в 6 утра и иди, занимайся. Сказал один раз и все, больше не повторялся. Сегодня трудно найти такую мотивацию для моих детей. У них уже все есть, мечту мы у них отняли. Стимул может быть один – если только перегнать родителей, но это не такая простая задача.


– А у Вас в детстве была своя комната?

– Своя комната у меня появилась, когда мы переехали в квартиру у метро «Динамо». Там мы жили с родителями втроем, брат к тому времени женился и отделился от нас. Затем, когда у меня появилась своя семья, он дал мне пожить в своей однокомнатной квартире у метро «Крылатская». У нас довольно большая разница в возрасте, ему тогда было уже за 30, он хорошо стоял на ногах, работал в нескольких местах. Занимался предпринимательством, что тогда считалось спекуляцией, но он умудрялся как-то лавировать. И у него были возможности помочь мне в тот момент.

Когда в автокатастрофе трагически погибла моя первая жена, я опять переехал к родителям на пару лет, а потом уже купил свою первую квартиру у метро «Сокол». Влез в долги. К тому времени я уже начал ездить на гастроли в США. Американские друзья дали мне взаймы $13 000, и в 1993 году я купил квартиру за $18 000. Это была малогабаритная двушка – комнаты 14 и 9 кв. м с маленькой кухней и огромным балконом, в башенке-свечке, на 10 этаже. Дом был просто гениально расположен – на краю известного поселка художников «Сокол», и из окон открывался потрясающий вид. Когда я зашел туда в первый раз (стояла золотая осень, бабье лето), то увидел такой изумительный пейзаж, что сразу вдохновился и понял: идеальная берлога для музыканта. И я ее купил. Сделал капремонт, не пожалев на него денег. Потратил по тем временам бешеные средства – $5 000. Совмещенный санузел, черный кафель, зеркала, отделка деревом – все было на уровне.





– Дизайн разрабатывали самостоятельно?

– Нет, показал рабочим картинку из журнала и сказал – сделайте мне примерно так же. Они сделали все с большим вкусом, мне просто повезло с ними. В той квартире я жил один с 1992 по 1996 гг. Дочь жила с тещей, то есть со своей бабушкой, и я забирал ее к себе на четыре дня раз в две недели. Так длилось года два. Потом, с 1995 по 1997 гг., я работал в США по контракту, но все время приезжал, потому что мой коллектив разделился на две части: одна работала в Америке, другая – в Москве. И вот тогда я забрал дочь с собой в Америку. Мы жили в Майями, в очень скромных условиях – сняли меблированные комнаты. В одной комнате жила моя мама с дочкой, а в другой – я.


У меня не было семьи, приходилось много работать, и кто-то должен был мне помогать. Мне показалось, что я сделаю для дочки что-то хорошее, если возьму ее с собой в Майями. Она станет жить с отцом и бабушкой, пойдет в американскую школу, выучит английский. Ей тогда было 11 лет. Я подумал, что это правильный поступок.


– Дочь не противилась такому решению?

– Противилась. Это оказалось для нее очень сложно, но решение не было принято насильно. Я с ней много разговаривал на эту тему. С семи–восьми лет у нас существовал полный контакт и понимание. Наташа видела, что у меня непростая жизнь, так как я и за папу, и за маму. Она не была избалованной девочкой и все понимала с детства. Я ей объяснял, что это шанс – хорошая школа, английский язык. Я действительно устроил ее в хорошую школу для обеспеченных детей, но все равно не обошлось без проблем. Мы были эмигрантами, и отношение к нам было соответствующим.





– А в чем оно выражалось?

– Например, школьный автобус собирал детей по утрам и вез в школу. Так вот, Наташу всегда забирали первой (то есть раньше всех) и привозили последней (пока всех не развезут), то есть она дольше всех находилась в автобусе. Существовала некая дискриминация – предпочтение отдавалось детям миллионеров, а мы – простые эмигранты. Хотя мы были не эмигрантами, а контрактниками. Нас, конечно, любили, но все равно, принцип есть принцип. У нас был российский паспорт, и приходилось постоянно что-то доказывать окружающим.


– Как налаживали иностранный быт?

– Это оказалось несложно. Мама, к сожалению, не говорила по-английски, но в Майями многие говорили на идише (на нем моя мама говорила в Белоруссии). И она умудрялась общаться в Майями на идише. Она его там вспомнила, это было очень прикольно. Ходила только в ту булочную, где говорили на идише. У нас были друзья, которые нам очень помогали – и советами, и подарками. Это же Америка, и она в те времена была уже очень комфортной для жизни.





– Почему же Вы там не пустили "корни"?

– Во-первых, у меня коллектив, который я очень любил и люблю. Одно дело, когда артист эмигрирует в одиночку, и совсем другое дело – эмигрировать всем коллективом. Это очень сложно. Не все в коллективе этого хотят, да я и сам не рвался. Мои родители тоже не хотели, а оставлять их я не собирался ни в коем случае. Дочь Наташа очень любила свою бабушку, которая осталась в России, и тянулась к ней всей душой. Надо было принимать какое-то решение, и я задал вопрос Юрию Михайловичу Лужкову – нет ли возможности поддержать нас и дать нам статус государственного коллектива?

Тогда подобный статус служил своеобразной «крышей» для артистов, открывал разные возможности, например, позволял получить помещение. Наш коллектив был коммерческим и потому совершенно незащищенным, жили по принципу «волка ноги кормят». Тогда я решил для себя, что если наш коллектив окажется не нужен государству, то останусь в Америке. Первый наш американский контракт был заключен на два года, и когда он закончился, нам сказали, что готовы заключить с нами контракт life-time, то есть на всю жизнь. Но нам все-таки дали статус государственного коллектива в России, благодаря чему перед нами открылись творческие горизонты в нашей стране. Мы начали сотрудничать с Иосифом Кобзоном, подружились с ним. Верили в то, что Россию ждет ренессанс и большой подъем в конце XX – начале XXI вв.


– Судя по всему Вы – настоящий патриот…

– Я никогда не мечтал уехать из России. Мне казалось, что где родился, там и пригодился. Более того, сейчас я езжу по регионам и объясняю людям, что счастье не в Москве и не заграницей, а у вас дома, надо только его увидеть. Просто почувствовать. Люди не хотят жить на Родине, в небольших городах. Мне кажется, что это большая ошибка, потому что я езжу по городам и вижу, что там можно жить ничуть не хуже, чем в Москве – Екатеринбург, Казань, Нижний Новгород, Самара, Ростов, Краснодар… Города, в которых столичному человеку вообще не понятно, чем наполняется жизнь, а там она просто бурлит. Я вижу там абсолютно счастливых людей. Все, кто хочет работать, живут прекрасно, и их уважают. Каждый человек сам наполняет свою жизнь и создает гармонию внутри себя, прежде всего благодаря собственному духовному росту. На самом деле, среди нас очень много богатых и несчастливых людей, и они плачут ничуть не меньше, чем бедные или малообеспеченные. Ведь чтобы стать счастливым, вовсе не обязательно быть богатым или жить в столице. Это неправильно – всем бросать свои города и ехать сюда. Здесь и без того дурдом – большая концентрация капитала, сумасшедшая конкуренция, в результате чего человек человеку перестает быть другом. А в регионах воздух чище и спокойнее, атмосфера другая. Там люди даже улыбаются больше.





– Итак, Вы вернулись в Москву… 

– … и стали развиваться в России. Я жил в своей квартире на «Соколе», но вскоре у меня появилась возможность улучшить условия. Меня познакомили с одним человеком, который уезжал в эмиграцию в Америку, он продавал квартиру у метро «Аэропорт», – а это значительно ближе к моим родителям. Тоже двушка, но на 10 метров больше моей, а денег собственник хотел столько же, сколько стоила моя. Я купил эту квартиру и тоже сделал из нее «игрушку». Хотя точно такой же «игрушки» уже не получилось, потому что не было столь прекрасного вида из окна. Квартира совершенно обыкновенная – тоже дом-свечка, третий этаж. Я даже пожалел, когда туда переехал. Мне квартира не нравилась. В ней не было так комфортно, радостно и приятно, как на «Соколе», в доме с видом на поселок художников. Для меня, как для человека искусства, очень важны такие вещи, как вид из окна, высокий этаж… Я смотрел на поселок «Сокол» сверху и думал, что там сейчас, наверное, художники творят. И мне казалось, что я был причастен к этому процессу.

У метро «Аэропорт» я прожил полтора года, а потом нашел квартиру получше, в более престижном районе – на Тишинке. Тоже двушка, но больше на семь–восемь метров. В 1998 году мы переехали туда жить уже вместе с дочкой. У каждого было по комнате. Тишинка – хороший район. Это центр, к тому же недалеко от родителей, рядом – родной с детства район «Белорусской». Я мог пешком дойти до Лесной улицы. Кстати, обратил внимание на то, что дом, в котором я родился и который должен был идти под снос, до сих пор к моему удивлению стоит. Я даже пытался попасть в нашу квартиру, хотел ее выкупить, но там уже находился чей-то офис.


– Насколько изменилась Москва со времен Вашего детства?

– Изменилась, конечно. Раньше машин было меньше, пробок вообще не было, воздух был свежий. И хотя не строили таких пафосных красивых зданий, как сегодня, но город был почище, посветлее, народу в нем жило меньше. Да, не проводилось таких интересных ярких мероприятий и тусовок, как сейчас. Москва – это ведь город тусовок, а в те времена все проходило более сдержанно. И в этом тоже заключалась своя прелесть. Все ходили в театры – «Современник», «Таганка», МХТ, Моссовет... В Большой зал консерватории слушатели ломились на концерты. Я все время придумывал, как туда попасть. Приезжали лучшие музыканты мира, уровень культуры был очень высокий. Хорошее было время.

Иногда я со своим водителем ностальгирую по тем временам, когда всю Москву можно было проехать на машине за 15 минут. Лучше бы я сейчас ездил на горбатом «Запорожце», но без пробок, чем на «Лексусе» стоять в пробках по два–три часа. Пробки просто душат город. Свободные дороги – это роскошь. В 1984 году я уже ездил на «Жигулях». Помню, когда приезжал в институт им. Гнесиных на автомобиле, то был вынужден его прятать, потому что казалось неудобно: профессорский состав ездил на метро, а 22-летний студент-четверокурсник – на автомобиле.





– Как Вам удалось приобрести машину в столь юном возрасте?

– Уже в студенческие времена я работал в нескольких местах. На втором курсе института служил хормейстером-преподавателем, трудился грузчиком в магазине и одновременно – ночным директором. Это был не простой «погруз», а интеллектуальный, потому что доверить двухэтажный универмаг могли только человеку трезвому и толковому, который умел и в бумажках разобраться, и правильно принять товар. А поскольку мы хотели зарабатывать больше (нас было в команде трое), то каждый из нас вкалывал за две зарплаты. Так вот, будучи грузчиками, мы приезжали на работу в Строгино на собственных автомобилях. Я – на «Жигулях», мой коллега – на «Волге», кстати, он потом стал олигархом. Мы подружились в этом магазине, это было своеобразное братство. Когда он начал зарабатывать первые сумасшедшие деньги в 1995 году, то пригласил меня к себе и говорит: «Миша, у тебя такие мозги! Давай заниматься бизнесом! Зачем тебе эта музыка? Ты на ней много не заработаешь». Спросил меня, сколько я зарабатываю. Я говорю: «На весь хор $5 000 в месяц, и то нам помогают спонсоры». И он сделал мне предложение: «Даю тебе одному зарплату $5 000, идем со мной». Я отказался. А потом он вошел в двухсотку «Форбса», но я все равно не жалею о своем выборе.


– Как обустраивали квартиру на Тишинке?

– К тому времени тенденции в дизайне стали уже более продвинутыми. У меня в квартире появились итальянские коричневые двери, крашеные стены, встроенные шкафчики, дизайнерский диванчик, плазменная панель, испанская кроватка, паркетный пол, красивая плиточка, зеркала… Это был, с одной стороны, минимализм, с другой – выражение моего вкуса и стиля. Например, я долго искал паркетчика, но не для того, чтобы он выложил мне инкрустированный паркет, а чтобы реанимировал старый. Я просто видел, что паркет лежит хороший и хотел, чтобы он привел его в порядок.





– Наверное, приглашали дизайнера?

– Вы же знаете, я человек искусства, поэтому сам себе дизайнер. Я лично ходил по мебельным магазинам и все покупал. В общем, я сделал хорошую квартиру, дочке понравилось.



Во время американских гастролей в 2001 г. я познакомился с будущей женой, Лианой, которую вместе с ее дочкой привез в Россию. Сначала мы вчетвером (я, моя дочка Наташа, Лиана и ее дочка Сарина) жили в двухкомнатной квартире на Тишинке. Как говорится, в тесноте, да не в обиде. И ни разу не поссорились на бытовой почве. Хотя могли, ведь Лиана жила в Америке в огромном доме, который построила сама и потом продала. После такого американского комфорта она попала в малогабаритку и не сбежала.


– Когда же Вам удалось улучшить свои жилищные условия?

– Еще до моего знакомства с Лианой я оказался в Сколково, где жил мой двоюродный брат, и мне очень понравился этот район. Я купил здесь квартиру на этапе строительства. Уже тогда понимал, что мне нужно расширяться, нужно жениться, что понадобится жилплощадь, ведь в такой тесноте трудно создавать семью. Прямо как в воду глядел. Еще в 2000 г. сделал первый взнос и уже в конце 2001 г. дом был построен и сдан. Пока мы жили на Тишинке, то делали ремонт в новой квартире в Сколково.




– Что представляла собой новая квартира?

– Трешка, состоящая из гостиной, совмещенной с кухней, спальни и детской комнаты. Квартира была очень радостной, всем нам там жилось хорошо. Именно в ней у нас в 2005 году родился еще один ребенок - Эммануэль. Мы подумали: это не последний малыш в семье, и поняли, что здесь нам становится тесно. Было ясно, что нужен дом. Стали искать — и нам повезло. На той же территории, в Сколково, у моего друга и поклонника, который в основном живет за пределами России, было куплено много земли. Он мне продал небольшой участок и даже сделал очень хорошую скидку.


– Кто руководил строительством и ремонтом дома?

– Лиана – человек, имеющий строительный опыт. Все, что вы здесь видите, жена сделала своими руками и мозгами. Ее опыт нам очень помог. Конечно, строить дом в Российской Федерации – совсем другая история, нежели в Америке, но тем не менее многие навыки пригодились. Главное – у супруги уже было общее представление о стиле и она разбирается в строительном процессе. Лиана полностью руководила работой. Я старался лишь не задерживать платежи.





– То есть Вы обосновались в Сколково прежде, чем появились планы превратить его в российскую Силиконовую долину?

– Да, тогда поселок еще не был разрекламирован. Здесь находилась бывшая дача Брежнева, и это место не любили афишировать. Я и сам о нем не знал до поры, до времени.


– Вы очень много работаете. Как предпочитаете отдыхать?

– Отдых для меня – это приятная нешумная компания, где можно поговорить с интересными людьми о политике и искусстве. Очень люблю горнолыжный спорт. Пассивный отдых – не для меня. Люблю путешествовать, но поскольку путешествие – это мой образ жизни, связанный с гастрольной деятельностью, то в отпускное время путешествовать уже не тянет. Да и вообще, отдыхать я не люблю.


– Какая страна Вам близка по духу?

– Италия. Она близка мне темпераментом, красотой, архитектурой, едой, общей аурой…





– А зарубежной недвижимости у Вас нет?


– Нет. Лиана хочет купить, а я считаю, что это бессмысленно – раз в год приехать в свой зарубежный дом на неделю. Лучше ездить в разные места и жить с комфортом в гостиницах.


– Какое место в Вашей жизни занимает дом?

– Не последнее, конечно, но и не первое. Я рад, что у меня есть дом, сюда можно прийти, здесь я себя чувствую защищенным. Но в сущности я – бродяга. Мне стыдно в этом признаться, но мне хорошо в дороге. Бывает, приезжаем с очень тяжелых гастролей, другие падают без сил и валяются, а я вскакиваю и бегу дальше. У нас сумасшедшие нагрузки. Каждый день полеты. За пять дней – шесть выступлений. После этого многие падают замертво… Но не я. Моя жизнь – это движение.




Беседовала Алена Дымова